Запорожский пластун в засаде. Гравюра Ю.Шюблера с рисунка И. Ижакевича
Блестящим мемуаристом был Александр Семенович Пишчевич. Он родился в 1764 г. Его отец Симеон Пишчевич являлся одним из руководителей сербской колонизации в России, а также известен как автор мемуаров, возникших в результате «пересечения» сербской и русской культур конца XVIII в. и ставших достоянием как той, так и другой [13]. Согласно данным формулярного списка, А.С. Пишчевич вступил в службу кадетом с 21 января 1776 г., с 9 июня 1777 г. был прапорщиком, подпоручиком с 25 декабря 1783 г., поручиком с 1 января 1786 г., «грамоте по-французски, по-немецки, по-русски читать и писать умеет, арифметике, геометрии и фортификации, артиллерии и рисовать умеет». В 1777 г. отец взял Александра с собой в Петербург, где тот был представлен Г.А. и П.С. Потемкиным, с которыми С.С. Пишчевич был хорошо знаком по «сербским» делам. Капитан Санкт-Петербургского драгунского полка А.С. Пишчевич «в 1787 в горах в поиске над закубанскими народами, в 1788 по переправе за Кубань 21 и 26 сентября сражениях, а потом и к городу Анапе находился» [14]. Оставив военную службу, А.С. Пишчевич стал писать мемуары. Кроме того, он является автором очерков «Примечания на Новороссийский край» (Киевская старина. 1884 №1), «Южнорусский город в начале текущего столетия» (Киевская старина. 1886. №1), «Бугские казаки и украинские уланы» (Киевская старина. 1886 №2). Воспоминания А.С. Пишчевича носят все авантюрные черты прозы XVIII века, на которые этот весельчак и волокита ориентировался. Однако это не снижает своеобразной ценности мемуаров как источника. В воспоминаниях А.С. Пишчевича немало характеристик службы сербских офицеров в русских войсках на Кубани: П.А. Текели, семейств Депрерадовичей и Пишчевичей, И. Хорвата, С.Г. Зорича и др.
"...Здравый рассудокъ не дозволяет отыскивать въ архивѣ запорожскаго скопища какихъ либо записокъ о началѣ ихъ скопища, но нѣкоторые разсказы, отъ стариковъ мною слышанные и перешедшiе къ нимъ по преданiю старѣйшихъ изъ нихъ, здѣсь предложу. Натурально судя, нельзя за всѣ сiи бредни ручаться.
Начальное ихъ скопище произошло отъ небольшаго числа людей, приплывшихъ отъ Азова на плавкахъ ( лодки они называли плавками) и основали свое жилище на лѣвом берегу Днѣпра, противъ теперешняго Херсона, назвав оное Алешками (Алешки теперь уѣздный городъ таврической губ), по имени Алексѣя, ими надъ собою поставленнаго начальника. Сiи Алешскiе жители, впослѣдствии времени, раздѣлились на два именованiя хотя и составляли одно общество: живущие в Олешкахъ назывались плавниками и упражнялись въ рыбной ловлѣ, а живущiе по днѣпровскимъ плавням и островамъ, лѣсом покрытымъ, именовались пластунами. Сiи пластуны занимались стрѣльбою звѣрей, тогда в плавняхъ въ великомъ множествѣ бывшихъ. На томъ мѣстѣ, гдѣ теперь Херсонъ, владычествовала какая то дѣвица, по имени Харсiя, надъ какимъ-то народомъ и имѣвшая войну съ какимъ-то царемъ, который ее покоривъ, истребилъ и полонилъ ея народъ, послѣ чего владѣнiя Харсiи исчезли.
Всего этого мы не находим ни в какой истории и потому надобно считать за басню, ими выдуманную, или быль, рассказами изуродованную. Впоследствии турки, или крымские татары, начав притеснять олешских жителей, то они оставили сие место и перешли на правый берег Днепра, основав свое жилище ниже порогов и потому назвали себя порожанами, а впоследствии запорожцами, главное же свое место наименовали Сечью. Здесь их скопище начало умножаться из разных мест приходящими, в том числе наиболее такими, которые содеяли какое-либо преступление.
Сечь разделилась на четыре части, пириями названныя. Каждая пирия состояла из 10 куреней, а каждый курень вмещал в себе тысячу человек (число козаков, живших в курене, разумеется, сильно преувеличено, что касается общаго числа куреней, то Скальковский насчитывает их 38, см Историю Н. Сечи, ч 1, стр 74.-В.Я.). Курень был пространное строение. Весь город обнесен был валом; у брамы, или ворот стража впущала только известных людей. Во всяком курене оставалось до 200 человек, известных под именем сиромах, не имевших ни какой собственности; они получали жалованье и провиант и должны были быть готовы, по первому востребованию, на службу, и потому сии сиромахи назывались (?) регулярными воинами. Прочие жили хуторами, зимовниками называемыми, где плодили скот и лошадей, и имели, смотря по достатку, других бродяг человек по нескольку для присмотру за скотом. Сих прислужников не редко хозяин зимовника вооружал, сажал на кони и отправлял грабить Польшу, делясь добычею с ними. О таковых побочных походах Кошевой и войско часто ничего не знали.
Во время уже сего распорядка живущие на островах все остались при прежнем своем наименовании пластунов и сверх звериной ловли завели многочисленные стада свиней, которыя откармливались и до того одичали, что когда приезжали купцы оных покупать, то иначе не могли их взять, как застрелив. Несколько из сих пластунов завели большие заводы кошек, вмещаемых в выстроенных сараях и не токмо доставляли хозяину прибыль от продаваемых их кож, но еще и тем, что на некоторой окрестности не смели появляться ни хори ни ......(пропуск в подлиннике); оне все это давили и приносили для корму своим детям. Хозяин, снимая сии кожи, продавал, а мясо бросал кошкам.
Запорожцы не забывали ограбленным серебром, золотом и другими камнями украшать церковь в Сечи и таковое окровавленное приношение полагали богоугодным. Сия церковь соединяла в себе неоцененные богатства. Одних евангелиев, серебром украшенных, считалось 30, в том числе до 10 непомерной величины, из которых, во время крестного хода, каждое едва поднимаемо было 4 человеками; паникадил было 12 огромных, серебряной оправы. В средине города выстроены были дома кошевого, судьи и войскового писаря. Сверх сего, войсковая скарбница, в которой хранилась войсковая казна и пушкарня, где были пушки. Всякая пирия имела свою скарбницу, где содержалась особая казна, принадлежавшая той пирии.
Все вообще запорожцы не имели жен ни в Сечи, ни в зимовниках. Некоторые, однакож, женились в соседних городах или деревнях и оставляли там своих жен. Были таковы, что женились в разных местах по два и по три раза. Но сие казалось прекращенным по следующему случаю. Один козак, заехав в местечко Кропивное (в ... верстах от гор. Переяславля.-Авт.), женился на племяннице своего кошевого, Григория Калныша, и оставив жену у ея матери, уехал в Запорожье, обещав скоро возвратиться. Мать долго ожидала, но не видя возвращения, взяла дочь и отправилась к своему брату в Сечь. Сей случай заставил кошевого сделать постановление, что все те козаки, которые пожелают жениться, должны оставить свои хутора и поселиться деревнями, на рубеже полков Новой Сербии. Таковых деревень составилось пять, под названиями: Верблюжка, Петровка, Куцовка, Зеленая и Желтая. Сие постановление имело свое начало за 8 лет до истребления Сечи, т.е. начали было умом жить, но поздно. Правда что сии заселения умножалися такими людьми, которые из пикинерных поселений пожелают, тогда запорожцы приходили вооруженною командою и брали их с с емействами, называя своими родственниками и препровождая во вновь заводимыя свои деревни. Средство умножить таким образом число жителей было только известно одним буянам-запорожцам.
На сей степи было довольно сайгаков или диких овец. Старики помнят их стада, покрывавшия сию степь. Разсказывают, что когда приходило время им ягниться, тогда стада приходили к хутору и вблизи онаго останавливались до тех пор, пока все не токмо не оягнятся, но и их ягненки придут в силу. Повидимому, они сближались к людям для того, чтобы обезопасить себя от хищнаго зверя, но в мнимых своих защитниках обретали то, чего убегали: запорожцы оставляли их в покое только до того времени, пока их дети придут в силу, и тогда начинали убивать старых и малых и тем отгоняли от себя такую скотину, которая, может быть, со-временем соделалась бы домашнею. По замечанию старых запорожцев, сайгаки удалились, неведомо куда, за год до истребления Сечи и во весь сей год, подходя табунами к зимовникам, производили некий странный крик. Так заставляют запорожцы оплакивать падение их войска даже и зверей."
